RUZA-2017

The 11th Inernational Piano Festival

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

МАРИЯ ГАМБАРЯН

E-mail Печать

Мария Гамбарян - высокохудожественное явление в искусстве, удивительно цельное и гармоничное. Удивительна и соотносимость красоты в ней - внешней и внутренней. Ее духовный полет высок и свободен. Ее профиль - античная камея. В ее владении словом и роялем - изящество истинной аристократки. В игре - простота и безыскусность. В интерпретации - яркая индивидуальность, но без лукавства выдумки. В основе звучания рояля - пение, сродни, может быть, суровой строгости и в то же время естественной нежности песен горцев. В ее исполнении, где произведение предстает в классической соразмерности целого и деталей, раскрывается не какая-либо концепция, не черты стиля, но сама душа музыки. Многие пьесы (особенно Комитаса) она играет так, как будто сочинила их сама - "как поется, так поет" (Давид Самойлов). Это исполнение навевает мысль - вот подлинная правда искусства!

Игорь Гусельников

Издавна люди, побуждаемые желанием общаться, собирались, чтобы обменяться взглядами, насладиться искусством или просто беседой. В старину это обычно происходило в домах, слывших интеллектуальными центрами общества. Одним из таких культурных оазисов был в свое время дом в Тифлисе, стоявший у фуникулера, хозяйкой которого была очаровательная Нина, в девичестве княжна Бебутова, а по мужу Гамбарова - высокообразованная женщина, пианистка, дававшая домашние концерты (в числе прочего исполнявшая такие сложные вещи, как "Симфонические этюды" Шумана) и принимавшая у себя избранное общество. Её гостями становились приезжавшие в Тифлис художники, писатели, музыканты, в частности композитор Комитас, клавесинистка Ванда Ландовска (игравшая также и в Ясной Поляне у Л.Н. Толстого), бывали здесь также пианисты Генрих Нейгауз, Константин Игумнов и многие другие.

Достославная хозяйка этого дома приходилась бабушкой ныне здравствующей заслуженной артистке Армении, профессору Российской академии музыки им. Гнесиных, широко известной пианистке Марии Гамбарян. Дедушка её с материнской стороны Георгий Иванович Тамамшев - знаменитый в те времена тифлисский отоларинголог, получивший образование в Париже и одним из первых сам сделавший себе противохолерную прививку, любил пошутить: "Шаляпину платят большие деньги за то, чтобы его послушать, а он платит мне за то, чтобы я его послушал!" В анналах семейной истории хранится воспоминание и о бравом генерале русской армии, князе Василии Осиповиче Бебутове, командовавшем в Крымскую войну Кавказским корпусом и одержавшем ряд блестящих побед.

Семья оставила след в разных областях искусства. Племянница хозяйки дома Елена Михайловна Бебутова, будучи сама художницей, стала женой известного живописца Павла Кузнецова; племянник Валерий Михайлович Бебутов - оперный и драматический режиссер, заслуженный артист РСФСР (постановки в Большом театре - опера Спендиарова "Алмаст", в оперетте, в Казанском оперном театре), ученик Мейерхольда и друг драматурга В.М. Волькенштейна, впоследствии мужа Марии Гамбарян. Таким образом, прочная нить связала предшествующие поколения с героиней нашего рассказа, и священный огонь духовного единения, зажжённый когда-то у подножия горы Мтацминда, продолжает освещать вступающих в жизнь только оперяющихся птенцов - учеников класса замечательного музыканта, профессора Марии Степановны Гамбарян.

Послушаем воспоминания Марии Степановны, записанные Рустемом Шайхутдиновым.

М.Г.: Мои родители родом из Тифлиса. Отец окончил Рижскую гимназию, а затем продолжил образование в Мюнхене. Там же он работал у всемирно известного химика - профессора Вилланда. Когда же началась советизация Армении, он все бросил и приехал в Ереван. Сюда же приехала целая группа крупных ученых из самых разных стран. Всех их объединяли общие чувства - энтузиазм и патриотизм. Вскоре к папе приехала моя мама (также ученый, ботаник), а еще через некоторое время родилась я. Детство было радостным. Я была окружена всеобщей любовью и вниманием.

Хотя мои родители и были учеными, в нашем доме царил культ музыки. Среди моих родственников были музыканты-профессионалы. Да и сама мама окончила в свое время музыкальное училище. У нее было настоящее чутье музыканта. Особенно хорошо у нее звучал Бах. Она с детства приучала меня к хорошей музыке, водила на концерты. Первые в моей жизни концерты до сих пор остались в памяти. Это были певицы - Яунзем, Духовская, негритянка Арле Тиц. Потрясающим было впечатление от моей первой оперы - "Севильского цирюльника" Россини. Правда, впечатление было больше зрительным, чем слуховым.

Мне было 3-4 года, когда я, услышав однажды "Вокализ" Рахманинова, на следующий день целиком его пропела. Это вызвало радостное волнение среди родных.

Сначала из систематических занятий ничего не получалось, хотя у меня была частная учительница. Но в то время меня часто отправляли в гости в Тбилиси, к дедушке и бабушке. И там я успевала забыть все, чему меня учили. В общем, сначала занятия носили довольно поверхностный, фрагментарный характер.

Со второго класса я стала учиться в общеобразовательной школе. Тогда же поступила в музыкальную школу. Мне было девять лет. При поступлении в школу я играла "Нежный цветочек" Бургмюллера, Мое выступление имело успех. А мне самой так понравилось играть для других, что я стала проситься опять на сцену. С самого раннего детства во мне проснулось чувство артистизма - ощущение удивительного контакта, единого дыхания со слушателями. В тот момент это чувство переполняло меня радостью и счастьем...

С этого года моя мама стала заставлять меня заниматься систематически. Музыка стала чуть ли не самым главным делом в жизни моих родителей. Помню, как в первые месяцы учения каждый мой успех вызывал их радость и удивление. За два года я прошла весь курс детской музыкальной школы, и меня перевели в училище.

Летом 1937 года мы с мамой поехали отдохнуть к тетушке, под Москву. По соседству, на ближайшей даче, жил профессор Московской консерватории Абрам Владимирович Шацкес. Он прослушал мою игру и заявил, что меня немедленно надо отдать в ЦМШ.

На вступительном экзамене я сыграла сонату Скарлатти, Концерт A-dur Моцарта. После моего выступления Мамоли, строгая секретарь, принявшая нас вначале не очень дружелюбно, заявила, что я могу выбрать себе любого педагога. В то время в школе преподавали Игумнов, Гольденвейзер, Нейгауз. Но я знала Шацкеса. Он мне очень нравился, и я хотела учиться только у него. Абрам Владимирович, ученик Метнера, замечательный музыкант, учил он меня очень хорошо. Шацкес был мною доволен, и я очень много выступала в концертах.

Школа тогда была совсем недавно организована. У нас были прекрасные педагоги, как по музыкальным, так и по общеобразовательным предметам. Классы были маленькие, в среднем по 15 учеников. Занятия начинались в 14 ч. 30 мин., утро предоставлялось для занятий по специальности. По общим предметам домашних заданий не задавали. Занималась я увлеченно, с удовольствием.

К отрицательным сторонам я бы отнесла то, что все мы - ученики - были заражены "вундеркиндизмом". Каждый из нас уже считал себя великим артистом. Незаметно в нас возникало чувство не совсем здорового соперничества.

Летом 1938 года, когда мы с мамой собирались к папе в Ереван и считали дни до нашей встречи, папу арестовали. Я была одна дома, когда пришла телеграмма от дедушки, где он просил нас задержаться в Москве и не приезжать в Ереван. Какой-то детской интуицией я почувствовала, что произошло.

Мой отец старался воспитать во мне чувство патриотизма. Я жила с верой во все хорошее. События 1937-1938 годов полностью меня сразили. Это был глубокий перелом в моей психике. Сейчас, перечитывая письма отца, я вижу, что от того воодушевления, которое было, когда он приехал из Мюнхена в Ереван, и которое первые годы нарастало и нарастало, не осталось и следа. В одном из писем - такая фраза: "Меня посетило самое страшное чувство, это чувство -равнодушие". А через несколько месяцев после этого письма его арестовали... С этого времени начались наши мытарства. Маму выгнали с работы, а потом и из квартиры. Выручали родственники. На какое-то время меня взяла к себе семья Шацкесов. По вечерам, укладываясь спать, я слушала, как Шацкес занимается. Особенно запомнила финал "Крейслерианы". Шумана и Метнера он играл замечательно. Знаменательно для того времени отношение к нам школы. От нас не отшатнулись, скорее наоборот. Мы ощущали тайное сочувствие со стороны педагогов и директора - Портно-вой. Маму пригласили внештатным педагогом школы для занятий с отстающими детьми. Мне выдавали единовременные пособия, и, как отличнице (ею меня незаметно сделали), - стипендию. А через некоторое время Гольденвейзер выхлопотал для меня и мамы отдельную комнату в общежитии консерватории. Естественно, что жизненные трудности ослабили интенсивность моих занятий.

Объявление войны не произвело на меня должного впечатления. Я не поняла значения этого события. Думала, что осенью все кончится. С моим школьным приятелем мы строили патриотические планы, хотели ехать на фронт. Но вскоре его увезли в Узбекистан, а мы с мамой уехали в Ереван.

В Ереване меня взяли в школу-десятилетку при консерватории, но так как обучение там проходило на армянском языке, а я к тому времени язык подзабыла, мне предложили сдавать предметы экстерном. В итоге я принадлежала сама себе. Была довольно восторженной девицей, зачитывалась романами Гончарова, Тургенева, Достоевского. Потом бралась за изучение истории искусств, философии. Любила прогулки. Излюбленным местом была река Гедар. Я часто сидела у бурного потока на камушке и мечтала, воображая себя героиней прочитанных романов. Моя учительница музыки была замечательным человеком, когда-то она училась в Германии у Зауэра. Но в общем я прозябала.

Осенью 1942 года дремотная жизнь закончилась. В Ереван приехал Игумнов. Он взял к себе несколько студентов (в основном тех, которые учились у него до этого в Москве). Взял в виде исключения и меня. Мне разрешили учиться на первом курсе консерватории и одновременно сдавать экзамены за последние классы школы. Занятия с Игумновым меня очень воодушевили: утром рано я бегала в Дом пионеров, так как дома инструмента не было, а вечером занималась в консерватории.

Общение с Константином Николаевичем как с музыкантом и человеком было для меня каждодневным открытием и восторгом. Душевная чистота, сердечность, непосредственность, интимность - все эти качества свойственны Игумнову и как человеку, и как пианисту, и как педагогу. Учиться у Игумнова мне было легко и радостно. Я его понимала с полуслова. Помню, на одном из первых уроков мне удалось сразу же выполнить пожелание учителя услышать оркестровую полифоничность ткани и дифференцировать различные регистры (вторая часть 17-й сонаты Бетховена). Константин Николаевич с оттенком удивления повторял: "Да, да. Вот так, именно так". Такое взаимопонимание и его похвалы чрезвычайно воодушевляли, и за этот год занятий с Игумновым я прошла много произведений. Но конец этому счастью пришел довольно скоро.

Окончился учебный год, и Игумнов уехал назад в Москву, а я осталась в Ереване. По совету Игумнова я временно оставила исполнительский факультет и стала заниматься на композиторском. Я училась у ленинградского профессора Тер-Мартиросяна, увлеклась сочинительством. Думаю, что это было весьма полезно для меня. Но по Игумнову я очень тосковала.

Зимой 1943 года меня с большой группой артистов направили на декаду армянского искусства в Москву. Я выучила танцы Комитаса, Токкату Хачатуряна, играла в зале им. Чайковского. Приехав в Москву, решила ни за что не возвращаться обратно. Так я и сделала. Несмотря на отсутствие каких-либо условий, вопреки желанию мамы и начальника группы, я все-таки осталась в Москве. Игумнов взял меня к себе в класс, и дирекция консерватории этому не препятствовала, хотя у меня не было с собой никаких документов. Годы учения в Московской консерватории не были столь интенсивными, как в Ереване. Жизнь не благоприятствовала занятиям.

Дело в том, что в 1944 году в Армении открылась Академия наук, но ученых на месте не оказалось. Кого же выбирать в академики? Стали искать по лагерям. Мой отец оказался жив, и ему послали вызов. Он приехал в Ереван тяжело больным. Мне хотелось быть рядом с ним, но и занятия у Игумнова пропускать было нельзя. Так я и летала между Москвой и Ереваном все четыре года. В 1948 году, в марте, мой отец умер, а через две недели скончался Игумнов. Чтобы выйти из тяжелого душевного состояния, нужно было начать активную деятельность. Я поставила себе цель - немедленное (на четвертом курсе) окончание консерватории. Консерваторию я окончила под руководством проф. Милыитейна, который был ассистентом Константина Николаевича.

После окончания консерватории - поступление в аспирантуру к Г.Г. Нейгаузу.

Игумнов и Нейгауз - замечательные музыканты-художники романтического направления. Но стиль уроков у них при этом диаметрально противоположен. Урок Игумнова - это интимное, с глазу на глаз, общение учителя и ученика (в классе никого, он не любил, когда на уроке присутствовал кто-нибудь еще). Урок Нейгауза - это артистическое выступление (в классе всегда много людей), вдохновение, образные сравнения, цитаты из высказываний великих музыкантов, художников, философов. Реже - показ на втором рояле. Уроки Нейгауза мне очень нравились. Я быстро выучила Четвертую балладу Шопена, Четвертую сонату Прокофьева - все шло хорошо. К сольному концерту я решила повторить Сонату h-moll Шопена, которую я прошла с Игумновым и получила за нее на кафедре "5+". Интерпретация этой сонаты Нейгаузом отличалась от игумновской. Это естественно. Особенно различие ощущалось в трактовке побочной партии первой части. Нейгауз играл ее крупным звуком, почти как гимн. Интересно, что по прошествии многих лет интерпретация Нейгауза оказалась мне ближе игумновской, но тогда - нет! Я никак не могла подчиниться! Игра Игумнова была еще так жива! А Нейгауз настаивал на своем. С этого момента между нами встала тень Игумнова. Меня потянуло в лоно своей старой кафедры. Я пошла домой к Нейгаузу поговорить об этом. Нейгауз предложил подумать, посоветоваться с мамой. В конце моего визита он сел за рояль. Играл интермеццо Брамса. Замечательно! Я слушала и думала: "Надо быть совершенной идиоткой, чтобы уйти от такого музыканта". В тот день мы расстались с Нейгаузом очень тепло и решили ничего не менять.

На следующий день мы вместе пошли к нашему декану Архангельскому улаживать дела. Мы с Нейгаузом были у него не впервые. И каждый раз мы колебались: "Пожалуй, нам лучше расстаться или ... пожалуй, мы еще попробуем позаниматься". Декан возмущался: "Что вы как дети, то так, то сяк. Мне же бумаги надо заполнять, отчет писать. Решайтесь же, наконец". В общем, я все-таки вернулась на игумновскую кафедру. "Возвращение блудной дочери", - так говорили консерваторцы. И действительно, у Оборина мне было как-то спокойно, уютно, как дома.

До окончания аспирантуры мне оставалось месяцев 5-6, когда я прочла в газете, что Ленинградская филармония объявляет конкурс на вакантное место солиста. Я решила попробовать свои силы, тем более что моя мама в то время жила в Ленинграде. Приехав в этот город, я была пленена его архитектурой, набережными, мостами. Играла на большом подъеме и была принята первым номером.

О, я столкнулась со многими проблемами. Занимаясь в консерватории у Игумнова, я воспринимала музыку интуитивно-быстро и легко. Игумнову было достаточно прикоснуться к клавиатуре, как я сразу же чувствовала, что от меня требуется. В процессе обучения - это было прекрасно - учитель был доволен. Но по окончании учебы, когда я была вынуждена разучивать новый репертуар и - еще хуже того - объяснять студентам (я преподавала в Ленинградской консерватории), вот тут-то и выяснилось, что я очень многого не понимаю. К счастью, в Ленинграде меня окружали замечательные, мыслящие музыканты - Тюлин, Разумовская, Голубовская, Браудо, Кушнарев, Шмидт-Шкловская и др. Каждый из них был интересной, своеобразной личностью. И от каждого я смогла что-то для себя почерпнуть.

Наиболее значительное влияние на меня оказал Владимир Владимирович Нильсен, который был моим консультантом. Он научил меня не просто чувствовать, но и понимать музыку. Нильсен был музыкантом, сочетающим в себе эмоциональное начало с рациональным. Он умел хорошо, детально все объяснить, но и одновременно вдохнуть жизнь в музыку.

Будучи солисткой филармонии, я много выступала, как с сольными программами, так и с симфоническим оркестром. Однако меня угнетала необходимость "выработки нормы". По существу артистическая жизнь превращалась в неинтересные повседневные выступления с бесконечными повторами программ. Меня это мало радовало. Я вскоре поняла, что это приведет к ремесленничеству. И когда Брюшков пригласил меня преподавать, я с удовольствием согласилась. В филармонии я продолжала выступать, но уже по желанию, в консерватории была на основной работе. Годы, проведенные в Ленинграде, мне многое дали, но, за некоторыми исключениями, я чувствовала себя там чужой, и когда мне совершенно неожиданно (случайно встретила Иохелеса) предложили работать в Москве, я не задумываясь переехала. Стала преподавать в Институте им. Гне-синых и концертировать.

Возможно, наследственные гены бабушки проявились в страстном желании ещё совсем маленькой Манюры устраивать встречи близких по духу людей, объединённых интересом к искусству, - "ассамблеи", как она их именовала, -облечённые подчас в форму карнавала, спектакля, какого-то общего действа. В свои юные питерские годы она принимала участие в вечерах Елены Михайловны Бебутовой-Куз-нецовой, уступившей часть своей квартиры Мартиросу Сарьяну, где за овальным столом на закрепленных поименно местах чинно собиралось элитарное общество. Манюра обычно сидела на этих собраниях рядом с Валерием Бебу-товым.

Собственно, гамбаряновские "ассамблеи" начались уже в московский период жизни Манюры в 1960 году в квартире, где она жила со своим мужем Владимиром Михайловичем Волькенштейном - драматургом, писателем, интереснейшим человеком, принимавшим в них живейшее участие. И начались они с маскарада, в подоплёке которого был шумановский "Карнавал".

Совершенно особая атмосфера ощущается в огромной квартире старого дома на Скатертном переулке у Марии Степановны Гамбарян. Здесь благодаря чарующей простоте и обаянию хозяйки вы погружаетесь в состояние радостного веселья и вместе с тем душевного покоя, озаренного светом искусства. Дух чопорности чужд этому дому (в отличие от некоторых других, где вы нет-нет, да и почувствуете спиной прохладное дыхание высших сфер). Вас не смущает ничье присутствие, хотя вы можете встретить здесь и академиков, и профессоров, и дипломатов, и крупных коммерсантов, не говоря уже о художниках, поэтах, писателях, подчас известных далеко не только в одной стране. Феномен этих встреч, устраиваемых нечасто и нерегулярно, заключается в том, что приглашаемые непременно оказываются свободными в нужный вечер - так велика сила притяжения этого дома. Предвкушение встречи с прекрасным, знакомства с чем-то новым, часто неведомым, влечет сюда. Согретые лучезарной улыбкой стоящей в дверях Манюры вы входите в старую уютную московскую квартиру, стены которой увешаны картинами Павла Кузнецова и Елены Бе-бутовой-Кузнецовой, Минаса Аветисяна и Гамбарова (дядя Манюры), Бориса Отарова и Рубена Апресяна, Нины Тамам-шевой и Юрия Могилевского, Лавинии Бажбеук-Меликян и ее брага Вазгена, Тихомирова, Муравьева... Среди них прекрасные портреты хозяйки - живописные и скульптурные, портрет Владимира Михайловича Волькенштейна. Кажется, сам воздух тут пропитан искусством. Нет недостатка и в разнообразии, и в содержательности самой сущности вечеров. Здесь также бывают и карнавалы, и танцы босоножек, но главенствует всегда музыка.

Иногда возникают серьезные искусствоведческие дискуссии. Например, "О разуме и чувстве в исполнительстве". По этому поводу сама Мария Степановна подготовила доклад, сопровождавшийся ее игрой на фортепиано. Некоторое время спустя она с большим успехом читала этот доклад в разных городах России и за рубежом.

Оживленная беседа с участием композитора Игоря Худолея завязалась как-то вокруг сочинений Шостаковича, особенно его Первой фортепианной сонаты - надо думать, не без пользы для одного из учеников Марии Степановны, исполнявшего это произведение. Кстати, ученики особенно охотно, с воодушевлением играют в присутствии собирающихся на вечера-"ассамблеи". Так же и многие гости, чувствуя себя свободно, бывают склонны выступать - играть, петь, читать, рассказывать, и делают это непринужденно и с удовольствием.

Не однажды пела на вечерах огненная Эмма Саркисян, прославившаяся своей Кармен в постановке Вальтера Фельзенштейна. Ее камерные программы, исполняемые с глубоким чувством и тонким вкусом, всегда привлекают души слушателей.

Большой интерес вызвали графические листы Юрия Борисовича Могилевского - известного художника, из-под пера которого вышли любимые многими портреты Шопена, Маяковского и множество других работ. Неожиданным и занимательным был его рассказ о вхождении в религию...

Дважды довелось выступать в этом достойнейшем собрании и автору этих строк. Две замечательные певицы пели (на разных вечерах) мои вокальные циклы: Ольга Жирова - "Полночные стихи Анны Ахматовой", а Ольга Каргопольцева - испанский цикл "Между красным и зеленым" на стихи Влада Виноградова. Играл я и некоторые свои фортепианные обработки.

Едва ли не самым выдающимся событием, которое надолго останется в памяти тех, кто был тому свидетелем, стало исполнение музыки Комитаса, особенно его изумительной Литургии. Ее вдохновенно сыграла сама Мария Степановна в своем собственном переложении для фортепиано вместе с ансамблем старинной музыки "Московское барокко". Неповторимой прелестью дышали также его романсы, прекрасно исполненные Ольгой Жировой, чудесные танцы для фортепиано, пьесы для флейты, свежо прозвучавшие у Мариам Саркисян. Программа повторялась впоследствии в Большом зале Гнесинской академии музыки. На протяжении всего вечера Мария Степановна была у рояля к вящему удовольствию слушателей. Фрагменты этого вечера вместе со словом о Комитасе ведущего сотрудника Академии наук Армении историка Жореса Ананяна - одного из самых горячих участников гамбаряновских собраний - прозвучали в передаче, созданной музыковедом Диной Кирнарской при поддержке ее мужа журналиста Виктора Кирнарского для радиостанции Би-би-си.

М.Г.: Ближе всего мне те композиторы, которыми я в данный момент занимаюсь. В Консерватории у Игумнова я играла Бетховена, Шопена, Шумана и Листа. Не играла, как и мой учитель, Брамса; мало - Баха и Моцарта. Игумнов считал, что мне Шуман ближе Шопена.

Когда я начала самостоятельную жизнь в Ленинграде, мне пришлось расширять свой репертуар. Среди новых пьес - сонаты Скарлатти и ряд миниатюр французских клавесинистов. В Ленинграде началось мое увлечение современными композиторами. Сначала я сыграла этюды Гражины Бацевич, которые вызвали бурю эмоций. Зал не только хлопал, но и топал ногами. Мне это нравилось. Потом в Москве я играла Сонату Губайдулиной. (1-я и 2-я части - с игрой по струнам, "удары судьбы" - игра по клавишам без тембра, 3-я часть - острый, напряженный джазовый ритм). Часть публики - в восторге, в том числе и Иохелес, который побежал по классам и привел на концерт педагогов. Но часть слушателей недоумевала и даже была возмущена. Они схватили хрупкую, тоненькую Губайдулину и стали требовать объяснений. Она была в затруднительном положении, так как ее спрашивали, но не слушали ответа. На подмогу подоспели художники - Павел Кузнецов, Бебутова, Миндлер и др. Первая группа умолкла и стала прислушиваться к мнению таких авторитетов. Позже я стала серьезно увлекаться малоизвестной современной музыкой. В Библиотеке им. Ленина я нашла "Прелюдию, ариозо и фугетту" Онеггера и стала первой исполнительницей этого произведения в России. Также играла пьесы Мессиана (из "Двадцати взглядов на младенца Иисуса Христа"), Сати, Пу-ленка. Так родилась программа из произведений французской музыки.

Начиная с Ленинграда, я очень много играла Шопена. Из года в год - Шопен, Шопен, Шопен. Мне всегда было приятно его играть. И годы с Шопеном, видимо, не прошли даром, я стала глубже его понимать и чувствовать. Теперь я могу сказать, что люблю его по-настоящему. Нет для меня большего счастья, как играть Шопена в среднем темпе, прислушиваясь ко всем голосам, создавая из них гармонию целого. Каждая интонация шопеновской мелодии проникает в глубину моей души, отзывается глубокой благодарностью за каждый изгиб мелодии, за каждую модуляцию.

Особое место в моем исполнительстве занимает творчество Баха. С детства он был одним из любимых композиторов. Но играла я его не много. В тот период в консерватории не считалось обязательным проходить Баха. Игумнов любил давать ученикам "Итальянский концерт" и "Хроматическую фантазию и фугу", что я и выучила. Игумнов и Нейгауз были довольны моим исполнением, хвалили. Но в то время не существовало ясных стилистических представлений об исполнении барочной музыки. Кто-то играл сухо, академично, кто-то - романтизированно. И вдруг появился Гульд. Это была революция, новая эра исполнения Баха. Сила экспрессии, импровизационность и свобода отнюдь не романтического толка поразили и убедили всех. Исполнение Гульдом произведений Баха повлияло на всех исполнителей, в том числе и на меня. Неслучайно, Д.А. Рабинович, прослушав мою баховскую программу, определил исполнение как "типично послегульдовское".

В последние годы большое место в моей концертной жизни заняла старинная музыка: Рамо, Ку-перен, Люлли, Дакен. Оказалось, что эта музыка мне очень близка. Я стала играть ее на клавесине. Увлеклась также и старинной ансамблевой музыкой.

А что произошло с Бетховеном, сама даже не понимаю. Вдруг я почувствовала огромную тягу к этому композитору. Два года подряд мои концерты были посвящены только Бетховену (32 вариации, сонаты №№ 7,11,14,17,25,27,30,32, оба рондо G-dur). Мне кажется, что здесь я нахожу наибольший простор для самовыражения.

Я играла и советских композиторов. Вспоминаю исполнение Первого концерта Прокофьева - играла с очень большой смелостью, достаточно виртуозно и уверенно. Игумнов говорил, что я открылась для него совсем с другой стороны. Нейгауз тоже был много доволен, когда я за две недели выучила и сыграла на концерте Четвертую сонату Прокофьева. Третью часть сонаты я играла (так говорили) как будто бы с вызовом. Из армянских композиторов по-настоящему люблю Комитаса и стараюсь исполнять его на всех своих концертах. Меня радует, что, несмотря на яркий национальный колорит этой музыки, она доходит до любого европейского слушателя. Настоящее искусство перерастает национальные границы.

Вообще же, мне кажется, что профессионально подкованному исполнителю-пианисту подвластны все стили. Пианист может и должен испробовать свои возможности во всех стилях. Зная стилистические особенности эпохи и творчества данного композитора, он полюбит исполняемое произведение. Ему будет казаться, что нет ничего лучше этой музыки. Индивидуальность всеядного исполнителя не пострадает. Если у него есть своя интонация, свой голос, это проявится во всех стилях.

Педагогика мешает систематическим занятиям и выступлениям. Она отбирает много сил и энергии. Вместе с тем отказ от педагогики был бы большой ошибкой. Педагогика во многом дополняет исполнительство. Уча - учишься. Объясняя - понимаешь. Каждое прохождение произведения -новое открытие. Кроме того, я очень люблю своих учеников. И признаюсь, что когда на многочисленных конференциях меня просят рассказать о моих учителях, я про себя думаю, что с не меньшим удовольствием рассказала бы о моих студентах.

Почти полвека постоянного общения с молодежью. С каждым годом разница в возрасте все увеличивается, а стиль общения остается прежним. Обсуждение жизненных вопросов, спектаклей и концертов на равных. На уроке же люблю, чтобы мне подчинялись. Ученик, особенно на первых порах, должен освоить основные черты школы педагога. Его индивидуальность от этого не пострадает. Она все равно проявится. По натуре я не деспот, и поэтому стараюсь прислушаться к тому, что хочет выразить, сказать ученик. Больше всего люблю, когда у ученика проявляется интуитивный разум. Как будто ничего еще не знает ни о стиле, ни о фразе, ни о форме, а чувствует правильно. Это свойство - самое ценное, на мой взгляд. Но и даже в таком случае важно, чтобы ученик знал, из чего что состоит. Я стараюсь объяснить и обобщить. Раньше мне это не всегда удавалось.

За все эти годы было так много разных индивидуальностей и человеческих, и музыкантских. И горячие, и равнодушные, и талантливые, и неспособные, и близкие моей душе, и совсем далекие. Многие из них становятся друзьями на всю жизнь. Общение с моими молодыми друзьями мне доставляет огромную радость, они держат меня на подъеме. Я могу с ними часами разговаривать и знать, что наши интересы общие.

Мой путь в искусстве был непрост, а порой и мучителен. Смолоду мне не удалось проскочить на дорожку, по которой я могла бы легко двигаться вперед. Во времена моей молодости без лауреатства к концертной организации было и близко не подойти. А чтобы стать лауреатом, надо было пройти не только десять профессиональных кордонов, но и самый главный - политический. И если мне удавалось пройти профессиональные кордоны, то политический для меня был железным. Ответ на вопрос: "Был ли кто-нибудь в семье репрессирован?" - "Да, отец", - прочно закрывал все дороги.

Тяжелые обстоятельства сыграли огромную роль, но есть еще одна причина. Это - собственная натура. Она - мой враг. Я очень предана музыке и без нее не мыслю своего существования. Но в решающие моменты, когда нужно собрать все внутренние силы и оказаться победительницей, со мною происходит что-то странное. Пожалуй, раз уж я рассказываю о себе, то не постесняюсь рассказать случай из моей жизни, который, быть может, и предопределил мою дальнейшую сложную судьбу.

В конце 1950-х годов, уже после XX съезда КПСС я решила участвовать в отборе на конкурс им. Шопена в Варшаве. Я жила тогда в Ленинграде. Первое прослушивание проходило в Малом зале консерватории. Я играла на большом подъеме и имела большой успех. Вся московская профессура - Флиер, Оборин и другие пришли меня поздравлять. Давали советы, что и как играть на втором прослушивании. Но первое и второе прослушивания разделяло целое лето. Меня пригласили на большую красивую дачу с роялем, где в тишине я могла бы отдыхать и заниматься. Но кто-то не учел, что на этой даче, кроме домработницы, которая готовила обеды, был еще и сероглазый блондин с книжечкой стихов Уитмена. Еще был огромный дуб над оврагом, с мощных ветвей которого можно было смотреть вниз на верхушки деревьев. Прошел месяц. Вдруг грубый толчок извне вывел меня из сомнамбулического состояния. Кто-то с соседской дачи проф. Землянского передал:"Уж, наверное, Гамбарян занимается с утра до ночи, ей ведь на днях играть". Боже, какой это был удар! В отчаянии я помчалась через Москву в Ленинград, а через два дня вернулась играть на отборе. Я была абсолютно подавлена, не могла простить себе упущенного времени. Говорят, что я играла хорошо, чисто, гладко, красиво звучало. Оборин сказал: "Все очень хорошо, но я не услышал главного - воли к победе". В этом винить можно только себя, хотя сейчас я ни о чем не жалею.

Довольна ли я своей жизнью?

Конечно же, сделать можно было гораздо больше. Но в целом я довольна. Довольна тем, что имею возможность заниматься своим любимым делом - музыкой. Условия моей жизни позволяют мне укрыться в своих четырех стенах и перенестись в свой собственный мир.

В период подготовки к концерту целеустремленность к постижению сути исполняемых произведений становится особенно интенсивной. Кажется, что ты просто соавтор композитора, что ты открыл его тайны. Это удивительное чувство!

Статья о Марии Гамбарян была опубликована журнале «Филармоник» (№ 6 за 2000 год). Материал подготовил Игорь Гусельников (1929-2002).